Роман Домнушкин (roman_ganzha) wrote in ru_books,
Роман Домнушкин
roman_ganzha
ru_books

Capital Point (Милтон Фридман. Капитализм и свобода)

В иные времена название этой книги (Милтон Фридман. Капитализм и свобода. М.: Новое издательство, 2006. 240 с. Библиотека фонда «Либеральная миссия») могло бы звучать так — «Инквизиция и спасение». Или так — «Скверное питание и меланхолия». Или, например, вот так — «Псовая охота и воспитание благородных манер у юношества». В том смысле, что первое и второе как-то связаны, причем второе уже некоторым образом содержится в первом. Если бы кто взялся опровергнуть наличие подобной связи, то его аргументация состояла бы не в доказательстве того, что инквизиция не способствует спасению, скверное питание не является причиной меланхолии, а псовая охота и вовсе не может быть средством воспитания благородных манер, но в изобретении таких определений терминов «спасение», «меланхолия» и «благородство», которые исключали бы наличие подобной связи.

Для критиков Фридмана дело упрощается тем, что «свобода», которую он усматривает в «капитализме», является не просто функциональной характеристикой последнего, но самодостаточной ценностью, и, даже сверх того, синонимом «ценности» вообще. Контраргумент очевиден — если один из эффектов функционирования капиталистической экономики обладает для вас абсолютной ценностью, не нуждающейся в обосновании, то мы, напротив, такие необсуждаемые ценности усматриваем, к примеру, в инквизиции или в псовой охоте.

Для чего же Фридману понадобилось приравнивать свободу к ценности и тем самым делать свою аргументацию уязвимой для релятивистской критики? Дело в том, что «экономическая свобода» — сущность капиталистической экономики — это не более чем комплекс технических условий, среда, в которой может быть реализована более фундаментальная свобода — индивидуальная свобода человека, которой он обладает безусловно. Но обладать — одно, а воспользоваться — совсем другое. Почему? Ведь, казалось бы, если человек «внутренне» свободен, если он не отказался от своей свободы за миску похлебки, то он сможет проявить свою свободу даже в условиях жесточайшей диктатуры, — впрочем, ценой собственной жизни. Такое использование личной свободы не является для Фридмана ценным. Равно как и неспособность воспользоваться ею даже в благоприятных условиях. Значит, только определенное и умелое использование неотчуждаемой личной свободы есть ценность.

Какое же? То, которое в процессах добровольного межиндивидуального обмена и сотрудничества позволяет достичь максимальной выгоды. И если два индивида, обмениваясь чем-то, одинаково добровольно и одинаково умело используют свою личную свободу, то сделка окажется одинаково выгодной для обоих. Свобода, таким образом, есть главный и неотчуждаемый капитал, а человек по природе своей есть капиталист, — надо лишь осознать себя в качестве такового и выгодно инвестировать свою свободу.

Но не следует ли отсюда, что любой человек совершает такого рода инвестицию, а не только тот, кто на свой страх и риск занимается свободным предпринимательством в условиях рыночной экономики? Не является ли подобное ограничение круга инвестиционных возможностей совершенно искусственным и необоснованным ограничением капитализма? Разве нельзя сказать, что даже в предельно иерархизированном и потому предельно «несвободном», с точки зрения Фридмана, обществе человек совершает сделку, обменивая определенную долю своей свободы на определенное место в иерархии? Разве такая инвестиция капитала не приносит выгоды? К тому же всегда можно вернуть полученные привилегии и в полной мере воспользоваться своей свободой — уйти в оппозицию, поднять бунт, или просто заняться чем-то более рискованным и менее обеспеченным социальными гарантиями уже в качестве «частного человека». Можно ли утверждать, что такая стратегия никогда не срабатывает? Думаю, срабатывает, — и не реже, чем стратегия свободного предпринимательства в условиях неконтролируемого рынка.

Фридман пишет, что за большинством доводов против свободного рынка лежит «неверие в саму свободу» (с. 39). Но именно в рассуждениях самого Фридмана просматривается неверие в способность человека выгодно использовать свою свободу в любых обстоятельствах — а не только в обстоятельствах «минимального государства», тотальной приватизации и сведения любых человеческих отношений к товарно-денежным. Такого жесткого ограничения сферы применения человеческой свободы исключительно границами «рынка» не практиковала ни одна деспотия, на один «тоталитарный» режим! И тем не менее, даже в условиях «капитализма» люди продолжают практиковать свободу тем способом, который допустим при данных обстоятельствах, — совершая сделки, продавая и покупая, изобретая новое и извлекая из этого нового прибыль.

Фридман пишет, что недовольные капитализмом меньшинства должны, по идее, быть наиболее кровно заинтересованы в сохранении капитализма, который дает им возможность открыто пропагандировать свои антикапиталистические взгляды. Этот аргумент не выдерживает критики — ведь настоящей целью «меньшинств» является не бессмысленная пропаганда своих взглядов, но выгодное вложение капитала свободы, который в данных обстоятельствах они выгодно вложить не могут — на то они и «меньшинства», то есть люди, исключенные из процессов обмена. Как бы они еще могли использовать свой лежащий мертвым грузом капитал, если не посредством участия в «антисистемных» движениях?

Теперь мы видим, что Фридман считает «ценным» не любое выгодное вложение капитала свободы, что он различает «хорошие» и «плохие» инвестиционные стратегии — независимо от получаемой выгоды. «Хорошо» поступает тот инвестор собственной свободы, который извлекает из нее «социально признанную» выгоду. В том обществе, которое по душе самому Фридману, социально одобряемый выигрыш измеряется деньгами, которые на следующем круге обмена можно обменять на еще большую свободу. То есть Фридман одобряет только быстрое обращение капитала свободы. Ну а тот инвестор, который обменивает свою свободу на не имеющие хождения в «большом круге обмена» ценности, — например, на этническую идентичность, традиционную мораль, социальную солидарность, — не может рассчитывать на быстрый эффект и потому поступает неразумно.

Можно проиллюстрировать такую «иерархию ценностей» следующим примером. В фильме «Сокровище нации» герой Николаса Кейджа еще в детстве совершает очень ненадежную и очень долгосрочную инвестицию своего капитала свободы. Он жертвует возможностью освоить «нормальную» профессию — но, кстати говоря, не возможностью получить «хорошее» образование — и выгодно продавать свои способности на рынке ради… Ради чего?

По мере развития сюжета выстраивается иерархия профитов, которые повзрослевший герой наконец-то начинает собирать с некогда вложенного капитала. Самая шаткая, двусмысленная и ненадежная выгода — семейные традиции и фамильная репутация. Семья Гейтсов, конечно, известна в определенных кругах, но эта известность приносит одни убытки. На «быстрые» деньги герой рассчитывать не может — его «спонсор» преследует свои, сугубо корыстные интересы. У героя есть верный друг, но пока нет девушки. Инвестиционные риски на протяжении фильма остаются на предельно высоком уровне — гибель, тюрьма, утрата фамильной чести.

По ходу фильма мы начинаем понимать, что все эти риски с лихвой покрываются. Чем же? Герой проникает в сокровенные тайны американской истории, актуализирует слегка подзабытые заветы отцов-основателей, напоминает американским зрителям, что и он, и они принадлежат к великой традиции американской демократии. Что может сравниться с этим? Разве это не максимально возможная выгода, которую мог бы принести герою его капитал свободы? Герой действовал свободно, на свой страх и риск, — и в итоге получил высочайшее подтверждение правильности такого образа действий в наследии великих умов прошлого, основавших свободу на американском континенте.

Каково же было мое удивление, когда в финале все эти абстрактные ценности получили в обеспечение вполне осязаемый материальный эквивалент — клад стоимостью в десять миллиардов долларов! Понятно, что могло быть и «сто миллиардов», — дело не в конкретной сумме, а в самом принципе денежного выражения идеалов свободы, равенства и демократии. То, что герой отказался от большей части причитающихся ему процентов, свидетельствует вовсе не о его «идеализме», — он все-таки получил солидную сумму, — но об очередной совершенной им инвестиции капитала свободы. К тому же он получил девушку, высокооплачиваемую работу «по специальности» и восстановил репутацию семьи. Таким образом, его многолетнее инвестиционное «неразумие» оказалось полностью компенсировано величиной выигрыша.

Как же правильно распорядиться своим капиталом свободы? Книга Фридмана дает лишь очень ограниченный ответ на этот вопрос, подходящий тем, кто понимает свободу как «свободу зарабатывать и тратить деньги». Но, критически осмысливая аргументы Фридмана, можно сформулировать такие понятия «капитализма» и «свободы», которые будут эффективно применимы при анализе различных систем обмена в различных типах обществ.
Subscribe

  • Дэн Миллмэн "Путь мирного воина"

    Хотя я не люблю эзотерику и почти не читаю ничего, кроме бизнес-литературы, эту книгу прочёл залпом и с удовольствием. Её автор - чемпион мира по…

  • Генри Форд "Моя жизнь, мои достижения"

    Книги в жанре ЖЗЛ самые познавательные, порой, лучше бизнес книг, написанных именитыми тренерами и коучами. Ведь каждое предложение – результат…

  • Карл Густав Маннергейм «Мемуары»

    Часто шутят, что в произведении «Война и мир» девочки читают о балах, а мальчики – о сражениях. Так вот мемуары Маннергейма посвящены на 99,9% его…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 19 comments

  • Дэн Миллмэн "Путь мирного воина"

    Хотя я не люблю эзотерику и почти не читаю ничего, кроме бизнес-литературы, эту книгу прочёл залпом и с удовольствием. Её автор - чемпион мира по…

  • Генри Форд "Моя жизнь, мои достижения"

    Книги в жанре ЖЗЛ самые познавательные, порой, лучше бизнес книг, написанных именитыми тренерами и коучами. Ведь каждое предложение – результат…

  • Карл Густав Маннергейм «Мемуары»

    Часто шутят, что в произведении «Война и мир» девочки читают о балах, а мальчики – о сражениях. Так вот мемуары Маннергейма посвящены на 99,9% его…